Сразу о главном: это слова не Христа, а апостола Павла, из первого послания
Тимофею, глава шестая, стих десятый. Златоуст, проповедуя на этот стих, добавляет
оговорку, которую стоит удержать: так говорит Павел, или вернее Христос через Павла.

Что стоит в тексте

Синодальный: ибо корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые
уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям.

Греческий: ῥίζα γὰρ πάντων τῶν κακῶν ἐστιν ἡ φιλαργυρία.

Два слова требуют внимания.

Первое — ῥίζα, корень. Артикля при нём нет, а при сребролюбии артикль есть. Поэтому
переводы расходятся: у короля Иакова корень всех зол, у современных английских — один
из корней всякого рода зол. Дэниел Уоллес насчитал шесть грамматически допустимых
прочтений этой фразы; грамматика выбор между ними не решает, решает богословие.

Второе — φιλαργυρία, буквально сребролюбие, любовь к серебру. Не серебро. Речь
о страсти, а не о металле и не о сумме на счету. Всё дальнейшее держится на этом
различении.

Павел взял ходячую поговорку и поменял в ней образ

Выражение не было новым. У греков оно ходило в другом виде: сребролюбие — метрополия,
мать-город всех зол. Формулу приписывают Биону Борисфениту, встречается она и у
Демокрита.

Павел меняет метрополию на корень. Разница существенная. Мать-город посылает колонии
вовне, корень питает растение изнутри и снизу. Про метрополию можно сказать, что она
далеко; про корень — что он собственный и под ногами.

Златоуст: обвиняется не богатый, а желающий разбогатеть

Самая обстоятельная святоотеческая разработка — беседа 17 на первое послание
Тимофею. Златоуст начинает с различения, которое снимает половину вопроса:

Не те, которые богаты, а те, которые хотят разбогатеть. Ибо человек может иметь
деньги и хорошо ими пользоваться, не переоценивая их, а раздавая нуждающимся.
Таких он не порицает, а корыстолюбивых.

И дальше — о том, откуда берётся зло:

Какое зло не причиняется богатством, или вернее не богатством, а злой волей тех,
кто не умеет им пользоваться?

Перечень последствий у него не отвлечённый:

Каких зол оно не производит! Какие обманы, какие грабежи! Какие беды, вражды,
распри, битвы! Не простирает ли оно руку даже к мёртвым, и к отцам, и к братьям?

И вывод, в котором названо то, что для верующего страшнее перечисленного:

Корыстолюбивый никогда не знает друга. Друга, сказал я? Он не знает и Самого Бога,
обезумев от страсти любостяжания.

Отдельно стоит его замечание о том, почему Павел поставил скорби последними: это самое
тяжёлое, и проверяется оно наблюдением.

И чтобы узнать, насколько это верно, достаточно пожить рядом с богатыми и увидеть,
как много у них печалей, как горьки их жалобы.

Василий Великий: удержанное у нуждающегося есть отнятое

Беседа шестая, на слова Разорю житницы моя и большия созижду. Василий ведёт
рассуждение не о внутренней страсти, а о чужом желудке, и потому звучит резче всех.

Его определение:

Кто любостяжателен? Не удерживающийся в пределах умеренности. А кто хищник?
Отнимающий у всякого, что ему принадлежит.

Дальше следует ход, на котором стоит вся позднейшая христианская мысль о социальной
стороне богатства:

Алчущему принадлежит хлеб, который ты у себя удерживаешь; обнажённому — одежда,
которую хранишь в своих кладовых.

И вывод, построенный как силлогизм:

Кто обнажает одетого, того назовут грабителем; а кто не одевает нагого, хотя может
это сделать, тот достоин ли другого какого названия?

Здесь сребролюбие названо корнем ещё в одном смысле, которого нет у остальных:
оно производит чужую нужду. Не только портит имеющего, но и отнимает у неимеющего.

Кассиан: эта страсть пришла извне, и потому отсекается целиком

Иоанн Кассиан посвятил сребролюбию целую книгу — седьмую в Установлениях. Её заглавие
уже содержит мысль: о том, что война с корыстолюбием для нас чужая и что порок этот,
в отличие от прочих, человеку не природен.

Он проводит границу между страстями, у которых есть опора в теле, и теми, у которых
её нет:

Некоторые пороки вырастают без всякого природного повода, а единственно от свободного
выбора испорченной и злой воли, как зависть и самый этот порок сребролюбия; они
подхватываются, так сказать, извне и не имеют в нас начала от природных побуждений.

Практический вывод отсюда суровый и утешительный разом. Чревоугодие и блуд человек
не может истребить до конца, потому что тело остаётся телом. Сребролюбие истребимо
полностью: убрать нечего, кроме согласия воли.

Лествичник: страсть названа по имени

Иоанн Лествичник отвёл сребролюбию шестнадцатое слово Лествицы, а следом,
семнадцатым, поставил нестяжание. Определение у него короткое и без оговорок:

Сребролюбие есть поклонение идолам, дщерь неверия.

Дочь неверия — та же мысль, что будет у Максима и потом у русских святителей.
Следующий шаг он делает сразу:

Сребролюбец есть хулитель Евангелия и добровольный отступник.

Два наблюдения оттуда же стоят отдельно. Первое — признак, по которому страсть
опознаётся изнутри, и он проверяем:

связанный ею никогда не молится чисто.

Второе — описание того, как страсть приходит к человеку, который ничего дурного
за собой не замечает:

Сребролюбие начинается под видом раздаяния милостыни, а оканчивается ненавистию
к бедным.

Начинается добрым намерением. Это важнее всех перечней: страсть входит не через
жадность, а через планы о пользе.

Максим Исповедник: три причины, и тяжелейшая из них неверие

Максим разбирает не последствия, а устройство. Во второй сотнице Глав о любви,
глава семнадцатая:

Есть три причины любви к богатству: любовь к наслаждениям, тщеславие и неверие.
Из них наиболее тяжёлой является неверие.

И тут же, в восемнадцатой, он разводит эти три по тому, что человек делает
с деньгами:

Любящий наслаждения любит и серебро, дабы благодаря ему роскошествовать;
тщеславный любит его, чтобы благодаря ему прославиться; неверующий же любит
серебро, чтобы скрыть и сберечь его.

Разбор сильный тем, что даёт проверку по поведению. Деньги тратятся на удовольствия,
или на вид перед людьми, или не тратятся вовсе и копятся на чёрный день. Третье
Максим считает худшим, и логика прозрачна: копят на случай, который должен быть
в руках Промысла.

В третьей сотнице он называет и то, откуда растут все три:

Себялюбие является причиной всех страстных помыслов. От него рождаются три
главнейших помысла: помысел чревоугодия, помысел сребролюбия и помысел тщеславия.

Григорий Великий: как из этого корня растут другие грехи

Прямой ответ на этот вопрос даёт Григорий Двоеслов в тридцать первой книге Моралий
на Иова. У него пороки устроены как войско: во главе семь главных, за каждым идёт
своя дружина.

Про сребролюбие сказано точно:

От сребролюбия рождаются предательство, обман, ложь, клятвопреступление,
беспокойство, насилие и ожесточение сердца против милосердия.

Семь дочерей, и список не случайный. Первые четыре — порча отношений с людьми через
слово. Беспокойство — порча отношений с собой. Насилие — отношение к чужому телу.
И последнее, ожесточение сердца против милосердия, — порча отношения к Богу, потому
что милосердие в этой традиции есть свойство Божие, в котором человек Ему подражает.

Этим же списком удобно проверять себя. Не вопросом сколько у меня денег, а вопросом
появилось ли в моей речи первое из семи.

Три корня, и как их помирили

Здесь начинается трудность, которую отцы заметили раньше нас. У Павла корень всех зол
сребролюбие. В книге Сираха сказано: начало всякого греха — гордость. У Максима причина
всех страстных помыслов — себялюбие. Три корня на одно дерево.

Григорий решает это иерархией, и решение стало общим местом западной традиции:

Гордость есть корень всякого зла, о чём свидетельствует Писание: начало всякого
греха гордость. Но семь главных пороков, как первое её порождение, происходят
от этого ядовитого корня.

То есть гордость — корень дерева, сребролюбие — один из семи стволов, у каждого своя
крона. Павел говорит о корне в пределах того зла, которое растёт по этому стволу,
и говорит с кафедры проповедника, а не составителя схемы.

Максимово себялюбие встаёт в эту же схему и объясняет, почему корней называют разные.
Себялюбие — неразумная любовь к телу и к себе; из него растёт и гордость, и
сребролюбие. Разные авторы входят в одно дерево с разной высоты, и спора между ними
нет, пока никто не требует единственного ответа.

Русские святители: та же страсть, названная через недоверие

Игнатий Брянчанинов в разборе восьми главных страстей даёт сребролюбию не определение,
а перечень, и в нём стоит рядом то, что обычно разводят:

Любление денег, вообще любление имения движимого и недвижимого. Желание обогатиться.
Размышление о средствах к обогащению. Мечтание богатства. Опасения старости,
нечаянной нищеты, болезненности, изгнания. Скупость. Корыстолюбие. Неверие Богу,
неупование на Его Промысл.

Перечень устроен как лестница вниз: от любви к имуществу через мечтание и страх старости
к неверию Богу. Страх будущего стоит ровно посередине и оказывается тем звеном, которым
обычная бережливость соединяется с потерей веры.

Нестяжание в той же системе названо противоположной добродетелью, и в этом русская
традиция повторяет Лествичника: шестнадцатое слово о сребролюбии, семнадцатое
о нестяжании, одно за другим.

Исаак Сирин: страсть шире денег

Исаак Сирин делает с определением то, после чего от него уже не отвертеться суммой
на счету. Сребролюбие у него не про металл вообще:

Сребролюбие есть не только приобретение золота и серебра, но и приобретение чего бы
то ни было такого, к чему привязана воля.

Отсюда следует, что страсть опознаётся не по тому, что человек имеет, а по тому, где
закреплена его воля. Привязанность к мастерской, к репутации, к собственному распорядку
подпадает под то же слово.

Там же у него сказано и о том, что бывает с попавшим:

Кто связан любостяжательностью, тот раб страстей.

И практическое, о границе: он советует бегать от любостяжательных так же, как
от самого стяжания, — то есть считает страсть заразной через среду, а не только
через собственное сердце.

Ефрем Сирин и Феофилакт: как читали сам стих

Подборка святоотеческих толкований именно на 1 Тим 6:10 даёт два коротких, но точных
прочтения.

Ефрем Сирин читает фразу ограничительно, и это снимает буквализм раньше Кальвина
на одиннадцать веков:

Корень всех зол, кои происходят от них и приобретаются чрез них, есть сребролюбие.

То есть корень не всех зол вообще, а тех, которые растут из этого и добываются этим.
Уклонение от веры он объясняет тем, что человек предаёт себя заботам.

Феофилакт Болгарский берёт ту же мысль со стороны последствий и доводит до предела:

Не щадит он живых, не щадит и мёртвых, но и их грабит.

Феофан Затворник: страсть возможна и при малом достатке

Феофан разводит внутри одной страсти два вида — сребролюбие и лихоимание — и даёт
общее определение:

Ненасытимое желание иметь, или искание и стяжание вещей под видом пользы.

Самое важное у него — в описании второго вида. Лихоимание он определяет как пристрастие
к имению и возложение на него упования, и добавляет, что это

возможно быть и при небольшом стяжании.

Эта оговорка снимает последнюю отговорку. Страсть не требует богатства; достаточно, чтобы
упование было переложено с Бога на имеющееся, сколько бы его ни было.

У него же названа механика, через которую страсть входит:

Через плоть и вещественность, с коими смесилась душа по падении, враг разжигает
в ней любоимание.

И перечень следствий, короче григорьевского: от корыстолюбия происходят воровство,
святотатство, убийство, предательство.

Паисий Святогорец: современная афонская формулировка

Из двадцатого века в ту же линию встаёт Паисий Святогорец, и у него вместо перечня
пороков — наблюдение о бессмысленности накопления:

Лихоимец постоянно собирает и постоянно лишается, пока на всё собранное состояние
не покупает себе ада.

Его же наблюдение о внутренней пустоте при внешнем достатке совпадает с тем, что
Златоуст советовал проверять наблюдением: человек, имеющий всё и мучающийся душевной
тревогой, не имеет Бога. Чем больше благ приобретается, тем больше приходит забот,
если при этом не благодарят и не видят чужой нужды.

Кальвин: не опись всех грехов, но самое тяжёлое названо верно

Протестантская линия начинается с того, что снимает буквализм. Кальвин прямо
отказывается считать фразу полной описью:

Нет никакой нужды быть слишком щепетильным, сравнивая с этим пороком другие.

И объясняет, как читать такое выражение:

Он просто имел в виду, что из него возникают бесчисленные беды; так и мы говорим
о раздоре, об обжорстве или о пьянстве, что нет зла, которого бы они не производили.

Больше того, он прямо признаёт, что есть пороки хуже:

Несомненно, что честолюбие и гордость часто приносят плоды худшие, чем корыстолюбие;
и однако честолюбие не происходит от корыстолюбия.

Но главное у Кальвина — не это ограничение, а то, что он называет самым тяжким
следствием, и здесь он строже отцов:

Он утверждает, что из сребролюбия происходит тягчайшее из всех зол — отпадение
от веры; ибо заражённые этой болезнью постепенно вырождаются, пока не отрекутся
от веры совсем.

Слово постепенно здесь ключевое. Отпадение в этой картине не событие, а износ.

И о скорбях:

Под этим словом я понимаю страшные муки совести, которые обыкновенно постигают
людей, утративших всякую надежду.

Современные богословы: деньги как сила, а не как вещь

Двадцатый век добавил к разговору один ход, которого у отцов нет. Отцы говорят
о страсти внутри человека; современные авторы говорят о деньгах как о силе, имеющей
собственное поведение.

Жак Эллюль, французский протестант, в книге Деньги и власть разбирает евангельское
противопоставление Бога и маммоны буквально. Маммона у него не метафора жадности,
а власть, которой служат; деньги по своему устройству притязают на то, чтобы стать
соперником, а не инструментом. Отсюда его практический вывод: существует один
поступок, который деньги расколдовывает, потому что идёт прямо против их закона
и для них не предназначен, — дарение.

Тимоти Келлер в Контрафактных богах ведёт ту же мысль пастырски. Идолом становится
не плохое, а хорошее, поставленное на место Бога; деньги в этом отношении удобнее
прочего, потому что обещают безопасность, а не удовольствие. Его разбор строится
на разговоре Христа с богатым юношей.

Крейг Бломберг в книге Ни бедность, ни богатство собирает библейское учение
об имуществе целиком и приходит к выводу, который стоит знать до любых цитат: Писание
последовательно предостерегает от обеих крайностей, и средний путь в нём не компромисс,
а требование.

Из новозаветной экзегетики сюда же относится грамматическая осторожность, с которой
начинался этот разбор: Дэниел Уоллес перечисляет шесть допустимых прочтений стиха
и показывает, что буквальное корень всех без исключения зол — лишь одно из них.

Почему всё-таки корень

Сведу то, что у разных авторов сказано по частям.

Первое, и это сказано самим Павлом в другом месте. В послании Колоссянам любостяжание
прямо названо идолослужением. Значит, речь не о пороке в ряду прочих, а о подмене:
место, которое занимает Бог, занимает другое. Отсюда и слова Златоуста о том, что
корыстолюбивый не знает Бога, — у него этот вывод не риторический.

Второе. Деньги — единственная вещь, которая обещает отменить зависимость. Еда
насыщает на день, власть кончается со смертью, а деньги по своему устройству
притязают на то, чтобы обеспечить будущее. Это притязание и есть соперничество
с провидением; поэтому страсть, безобидная на вид, оказывается богословски
первостепенной.

Третье, механическое. Деньги — всеобщий посредник: за них покупается всё остальное,
чего человек хочет. Поэтому страсть к ним становится проводником к любой другой
страсти. Корень не в том смысле, что самое страшное, а в том, что через него проходит
питание ко всему остальному.

Четвёртое, по Кассиану. Эта страсть целиком от воли и не имеет опоры в природе.
Значит, с человека за неё спрос полный: сослаться на устройство тела не выйдет.

Что из этого следует

Вопрос ставится прямо: что плохого в том, чтобы любить деньги, доллары, заработок.
Ответ по этим текстам такой же прямой.

Заработок как таковой здесь не осуждён ни разу. Златоуст говорит об этом открытым
текстом: иметь деньги и хорошо ими пользоваться — не порок, и он таких не порицает.
Осуждена перемена цели — хотеть разбогатеть, а не делать своё дело и получать за него.

Граница у отцов проходит не по сумме, а по трём признакам, и все три проверяемы.

Первый — к чему привязано спокойствие. Если спокойствие держится на остатке по счёту,
место Бога занято.

Второй — список Григория. Появились ли в обращении с людьми ложь, обман, уклончивость
там, где речь о деньгах. Семь дочерей опознаются раньше, чем сама мать.

Третий — Кальвиново постепенно. Износ веры идёт не скачком, и заметить его можно
только по мелочам: что перестало стоить времени, какое решение стало приниматься
деньгами, когда молитва последний раз шла не о деле.

И последнее. Считать своё
хозяйство, знать цифры, платить положенное и не платить лишнего — занятие, которое
ни одному из этих авторов не противоречит. Златоуст порицает не счёт, а то, ради
чего он ведётся.

Что выметено

1. Златоуста, Кассиана и Григория я читал в английских переводах корпусов отцов,
   а не в греческом и латинском оригинале; перевод цитат на русский мой. Сверка
   по оригиналу — отдельная работа.
2. Кальвин цитируется по английскому изданию комментария, а не по латинскому тексту.
3. Приписывание поговорки про метрополию Биону и Демокриту я взял из справочной
   литературы, первоисточники не открывал.
4. Василий Великий, Максим Исповедник, Иоанн Лествичник и Игнатий Брянчанинов
   цитируются по русским переводам с православных библиотек, по оригиналу не сверялись.
   Феофан Затворник в той же системе восьми страстей упоминается без цитаты.
5. Эллюль, Келлер и Бломберг изложены по изданиям и обзорам их работ, книги в руках
   не были; у Эллюля сверена только мысль о дарении как действии против закона денег.
6. Исаак Сирин, Ефрем Сирин, Феофилакт Болгарский, Феофан Затворник и Паисий
   Святогорец дочитаны и внесены 01.10.2026. Ефрем и Феофилакт взяты из подборки
   толкований на этот стих на bible.optina.ru, Исаак и Паисий — по русским изданиям
   и подборкам цитат; к первоисточникам постранично не ходил.
7. Современная экзегетика взята по грамматическому разбору и комментаторским сводкам;
   полных комментариев Таунера и Джонсона с сервера не достать.
8. Что осталось непрочитанным: западная схоластика по этому стиху — Фома в Сумме
   о скупости (II-II, вопрос 118) и Данте с его кругом скупцов; Лютер; и русская
   проповедь девятнадцатого века помимо Феофана.

Источники

• Иоанн Златоуст. Беседа 17 на первое послание к Тимофею
• Иоанн Кассиан. Установления, книга VII, о духе сребролюбия
• Григорий Великий. Моралии на Иова, книга XXXI — семь главных пороков и их потомство
• Жан Кальвин. Комментарий на 1 Тимофею 6:6–10
• Василий Великий. Беседа 6, на слова Разорю житницы моя, и о любостяжательности
• Иоанн Лествичник. Лествица, Слово 16, о сребролюбии
• Максим Исповедник. Главы о любви, сотница вторая и третья
• Игнатий Брянчанинов. Восемь главных страстей с их подразделениями и отраслями
• Жак Эллюль. Деньги и власть, 1954 — маммона как власть и дарение как действие против закона денег
• Тимоти Келлер. Контрафактные боги, 2009 — идолом становится хорошее, поставленное на место Бога
• Крейг Бломберг. Ни бедность, ни богатство, 1999 — библейское учение об имуществе целиком
• Подборка святоотеческих толкований на 1 Тим 6:10: Ефрем Сирин, Феофилакт, Феофан Затворник, Лопухин
• Исаак Сирин. Слова подвижнические
• Феофан Затворник. Страсти и борьба с ними, часть II
• Паисий Святогорец, изречения
• Разбор греческого текста 1 Тим 6:10 и шесть допустимых прочтений
• Эллинистическая поговорка о сребролюбии как метрополии всех зол